DictionaryForumContacts

Reading room | Mark Twain | Adventures of Huckleberry Finn | 📋 | 📖 | 🔀 | English Russian
CHAPTER XXXI. Глава XXXI.
We dasn't stop again at any town for days and days; kept right along down the river. We was down south in the warm weather now, and a mighty long ways from home. We begun to come to trees with Spanish moss on them, hanging down from the limbs like long, gray beards. It was the first I ever see it growing, and it made the woods look solemn and dismal. So now the frauds reckoned they was out of danger, and they begun to work the villages again. Молиться надо без вранья День за днём мы плыли, не заглядывая ни в какие города, просто спускались по реке. Шли на юг, погода стояла тёплая, от дома мы были теперь совсем уж далеко. По берегам стали все чаще появляться деревья, обросшие испанским мхом, он свисал с их веток, точно длинные, седые бороды. Я впервые увидел этот мох, сообщавший лесам вид торжественный и мрачный. И в конце концов, мошенники наши решили, что опасность миновала, и они могут снова начать обжуливать городок за городком.
First they done a lecture on temperance; but they didn't make enough for them both to get drunk on. Then in another village they started a dancing-school; but they didn't know no more how to dance than a kangaroo does; so the first prance they made the general public jumped in and pranced them out of town. Another time they tried to go at yellocution; but they didn't yellocute long till the audience got up and give them a solid good cussing, and made them skip out. They tackled missionarying, and mesmerizing, and doctoring, and telling fortunes, and a little of everything; but they couldn't seem to have no luck. So at last they got just about dead broke, and laid around the raft as she floated along, thinking and thinking, and never saying nothing, by the half a day at a time, and dreadful blue and desperate. Первым делом, они прочитали лекцию о пользе трезвости, однако заработали на ней так мало, что им и напиться-то было не на что. В следующем городке они попробовали открыть школу танцев, но, поскольку оба понимали в танцах не больше кенгуру, после первых же их скачков публика сама повскакала с мест и вышибла их из города. В следующем надумали давать уроки орательного искусства, однако ораторствовали недолго, – публика опять-таки повскакала и обложила их такими словами, какие ни одному орателю не приснятся, так что пришлось им снова ноги уносить. Брались они и за миссионерство, и за месмеризм, и за целительство, и за предсказания судьбы, за все понемногу, но удача никак не шла им в руки. Кончилось тем, что остались они без гроша и только валялись на тихо плывшем плоту, скисшие и отчаявшиеся, думая, и думая, и по целых полдня не произнося ни слова.
And at last they took a change and begun to lay their heads together in the wigwam and talk low and confidential two or three hours at a time. Jim and me got uneasy. We didn't like the look of it. We judged they was studying up some kind of worse deviltry than ever. We turned it over and over, and at last we made up our minds they was going to break into somebody's house or store, or was going into the counterfeit-money business, or something. So then we was pretty scared, and made up an agreement that we wouldn't have nothing in the world to do with such actions, and if we ever got the least show we would give them the cold shake and clear out and leave them behind. Well, early one morning we hid the raft in a good, safe place about two mile below a little bit of a shabby village named Pikesville, and the king he went ashore and told us all to stay hid whilst he went up to town and smelt around to see if anybody had got any wind of the Royal Nonesuch there yet. (“ “House to rob, you mean ,” says I to myself; “and when you get through robbing it you'll come back here and wonder what has become of me and Jim and the raft — and you'll have to take it out in wondering.” And he said if he warn't back by midday the duke and me would know it was all right, and we was to come along. В конце концов, они, похоже, что-то надумали и принялись совещаться в шалаше, склоняясь друг к другу и разговаривая вполголоса часа по два-три кряду. Джиму и мне стало не по себе. Совсем это нам не понравилось. Мы так рассудили, что они затевают какую-то пакость ещё и почище прежних. Обсуждали мы это, обсуждали, и решили, что они собираются какой-нибудь дом или лавку ограбить, а то и фальшивые деньги начать печатать – что-то в таком роде. Ну и перепугались и дали друг другу слово ни за что на свете в такие дела не впутываться, а при первой же возможности бросить их и смыться, пусть делают, что хотят, но без нас. Вот, и как-то рано утром укрыли мы плот в хорошем, надёжном месте милях в двух ниже задрипанного городишки под названием Пайксвилль, и король сошёл на берег, сказав, чтобы мы никуда носа не показывали, пока он не пройдётся по городку и не разнюхает, дошли ли до этих мест слухи насчёт «Королевского совершенства». (« «Пока не разнюхаешь, какой дом легче всего ограбить, вот ты о чем, – сказал я себе. – Ладно, когда вы его обчистите и вернётесь сюда, вам только и останется, что гадать, куда подевался плот со мной и Джимом, – ну и приятных вам размышлений.» А он прибавил, что, если не вернётся к полудню, значит все в порядке и мы с герцогом должны будем тоже прийти в городок.
So we stayed where we was. The duke he fretted and sweated around, and was in a mighty sour way. He scolded us for everything, and we couldn't seem to do nothing right; he found fault with every little thing. Something was a-brewing, sure. I was good and glad when midday come and no king; we could have a change, anyway — and maybe a chance for the change on top of it. So me and the duke went up to the village, and hunted around there for the king, and by and by we found him in the back room of a little low doggery, very tight, and a lot of loafers bullyragging him for sport, and he a-cussing and a-threatening with all his might, and so tight he couldn't walk, and couldn't do nothing to them. The duke he begun to abuse him for an old fool, and the king begun to sass back, and the minute they was fairly at it I lit out and shook the reefs out of my hind legs, and spun down the river road like a deer, for I see our chance; and I made up my mind that it would be a long day before they ever see me and Jim again. I got down there all out of breath but loaded up with joy, and sung out: Хорошо, остались мы на плоту. Герцог какой-то беспокойный был, дёрганый, злющий. То и дело ругал нас – чего ни сделай, все не по нему. Ну, понятное дело, что-то у них заваривалось. Я обрадовался, когда настал полдень, а король не объявился – думаю, хоть с плота можно уйти, какая-никакая, а перемена, а там, глядишь, и настоящая случится. Пошли мы с герцогом в городок, начали разыскивать короля и, в конце концов, нашли – в задней комнате паршивенькой забегаловки, вдрызг пьяного, – тамошние бездельники от нечего делать насмехались над ним, а он ругался во всю глотку, грозился – даром что ничего им сделать не мог, потому как на ногах не стоял. Ну, герцог тоже его обругал, назвав старым дураком, а король огрызнулся и пошла у них перебранка, а я понял – вот он, наш шанс, и припустился, что твой олень, к реке, только пятки засверкали. Добежал я до нее, совсем запыхавшийся, но распираемый счастьем, и кричу:
“Set her loose, Jim! we're all right now!” –Отчаливай, Джим, скорее! Мы свободны!
But there warn't no answer, and nobody come out of the wigwam. Jim was gone! I set up a shout — and then another — and then another one; and run this way and that in the woods, whooping and screeching; but it warn't no use — old Jim was gone. Then I set down and cried; I couldn't help it. But I couldn't set still long. Pretty soon I went out on the road, trying to think what I better do, and I run across a boy walking, and asked him if he'd seen a strange nigger dressed so and so, and he says: А он не отвечает и из шалаша не выходит. Исчез Джим! Я покричал, позвал его, потом ещё и ещё, побегал туда-сюда по лесу, вопя во все горло, но без толку – пропал мой старый Джим. Сел я тогда на землю и заплакал, не сладил с собой. Однако и долго просидеть на одном месте тоже не смог. И скоро вышел на дорогу, пытаясь придумать, как мне теперь быть, а по ней какой-то мальчишка идёт, ну я и спросил у него, не видел ли он странного негра, одетого так-то и так-то, а он говорит:
“Yes.” –Видел.
“Whereabouts?” says I. –Где? – спрашиваю.
“Down to Silas Phelps' place, two mile below here. He's a runaway nigger, and they've got him. Was you looking for him?” –Вон там, в двух милях отсюда, у Сайласа Фелпса. Этот негр беглый, ну его и поймали. А ты что, ищешь его?
“You bet I ain't! I run across him in the woods about an hour or two ago, and he said if I hollered he'd cut my livers out — and told me to lay down and stay where I was; and I done it. Been there ever since; afeard to come out.” –Очень он мне нужен! Я часа два назад столкнулся с ним в лесу, и он сказал – попробуй пикнуть, я тебе кишки выпущу – ляг на землю и лежи, ну, я так и сделал. С тех пор все сидел в лесу, выходить боялся.
“Well,” he says, “you needn't be afeard no more, becuz they've got him. He run off f'm down South, som'ers.” –Ладно, – говорит он, – можешь больше не бояться, потому как его словили. Он с какой-то фермы на Юге сбежал.
“It's a good job they got him.” –Это хорошо, что его словили.
“Well, I reckon ! There's two hunderd dollars reward on him. It's like picking up money out'n the road.” –А то! За него аж двести долларов награды отваливают. Это ж все едино, что на дороге деньги найти.
“Yes, it is — and I could a had it if I'd been big enough; I see him first . Who nailed him?” –Да уж – будь я постарше, они бы мне достались, я ж его первым увидал. А кто его поймал-то?
“It was an old fellow — a stranger — and he sold out his chance in him for forty dollars, becuz he's got to go up the river and can't wait. Think o' that, now! You bet I'd wait, if it was seven year.” –Да старикашка один, не здешний, – поймал и продал награду за него, всего за сорок долларов, мне, говорит, вверх по реке надо плыть, я ждать не могу. Представляешь? Я бы хоть семь лет прождал, можешь не сомневаться.
“That's me, every time,” says I. “ “But maybe his chance ain't worth no more than that, if he'll sell it so cheap. Maybe there's something ain't straight about it.” –Я тоже, – говорю, – будь уверен. Хотя, если он так продешевил, может, там не все чисто, может, негр и не стоит таких денег.
“But it is , though — straight as a string. I see the handbill myself. It tells all about him, to a dot — paints him like a picture, and tells the plantation he's frum, below Newr leans . No-sirree- bob , they ain't no trouble 'bout that speculation, you bet you. Say, gimme a chaw tobacker, won't ye?” –Стоит, да и чисто там все, как в аптеке. Я объявление о нем своими глазами видел. Все, как есть, про него, до точки – и сам он описан, как на картине, и ферма под Новорлеаном указана. Нет, сэр, там все путём, сомневаться не в чем. А скажи, у тебя табачку пожевать не найдётся?
I didn't have none, so he left. I went to the raft, and set down in the wigwam to think. But I couldn't come to nothing. I thought till I wore my head sore, but I couldn't see no way out of the trouble. After all this long journey, and after all we'd done for them scoundrels, here it was all come to nothing, everything all busted up and ruined, because they could have the heart to serve Jim such a trick as that, and make him a slave again all his life, and amongst strangers, too, for forty dirty dollars. Табака у меня не было, и мальчишка ушёл. А я добежал до плота, залез в шалаш и стал думать. Но ничего путного не надумал. Ломал я голову, ломал, пока она не разболелась, а как эту беду избыть, так и не сообразил. После такого долгого пути, после всего, что мы сделали для этих гадов, все пошло прахом, все пропало и погибло, потому что им хватило совести проделать с Джимом гнусный фокус – продать его за сорок грязных долларов чужим людям в вечное рабство.
Once I said to myself it would be a thousand times better for Jim to be a slave at home where his family was, as long as he'd got to be a slave, and so I'd better write a letter to Tom Sawyer and tell him to tell Miss Watson where he was. But I soon give up that notion for two things: she'd be mad and disgusted at his rascality and ungratefulness for leaving her, and so she'd sell him straight down the river again; and if she didn't, everybody naturally despises an ungrateful nigger, and they'd make Jim feel it all the time, and so he'd feel ornery and disgraced. And then think of me ! It would get all around that Huck Finn helped a nigger to get his freedom; and if I was ever to see anybody from that town again I'd be ready to get down and lick his boots for shame. That's just the way: a person does a low-down thing, and then he don't want to take no consequences of it. Thinks as long as he can hide it, it ain't no disgrace. That was my fix exactly. The more I studied about this the more my conscience went to grinding me, and the more wicked and low-down and ornery I got to feeling. And at last, when it hit me all of a sudden that here was the plain hand of Providence slapping me in the face and letting me know my wickedness was being watched all the time from up there in heaven, whilst I was stealing a poor old woman's nigger that hadn't ever done me no harm, and now was showing me there's One that's always on the lookout, and ain't a-going to allow no such miserable doings to go only just so fur and no further, I most dropped in my tracks I was so scared. Well, I tried the best I could to kinder soften it up somehow for myself by saying I was brung up wicked, and so I warn't so much to blame; but something inside of me kept saying, “There was the Sunday-school, you could a gone to it; and if you'd a done it they'd a learnt you there that people that acts as I'd been acting about that nigger goes to everlasting fire.” Тут мне пришло в голову, что, если уж Джиму суждено на роду рабом быть, так для него было бы в тысячу раз лучше остаться рабом дома, со своими. Может, написать Тому Сойеру письмо, пусть он скажет мисс Ватсон, где теперь ее негр. Однако от этой мысли я отказался, и по двум причинам: старуха разъярится, разобидится на сбежавшего от нее Джима за подлость и неблагодарность и мигом продаст его в низовья реки, а не продаст, так ведь все будут презирать его, неблагодарного негра, оно же естественно, и тыкать ему этим презрением в нос, и будет он чувствовать себя покрытым вечным позором мерзавцем. А что станет со мной? Все узнают, что Гек Финн помог негру вырваться на свободу, и если я вдруг встречу кого-нибудь из моего городка, то готов буду от стыда на землю перед ним повалиться и ботинки его лизать. Вот так оно и бывает: сделает человек гадость какую-нибудь, а отвечать за нее не хочет. Думает: пока про нее никто не знает, в ней и стыдного-то ничего нет. В точности это со мной и случилось. Чем дольше я размышлял об этом, тем сильней меня грызла совесть, и тем более греховным, низким и подлым я себя ощущал. И наконец, вдруг понял – ведь это же просто-напросто рука Провидения отвесила мне оплеуху, дала понять, что, пока я крал негра у бедной старушки, которая никогда меня ничем не обидела, за всеми моими греховными делишками внимательно наблюдали с небес, а теперь вот уведомили: сидит, сидит там наверху Всевидящий и следит за твоими пакостными проделками, – он-то и позволил тебе зайти так далеко, а дальше не пустил. Если бы я в ту минуту на ногах стоял, то, наверное, повалился бы со страху на землю. Ну, я попробовал вроде как оправдаться перед собой, сказал себе, что таким уж греховодником меня вырастили, моей-то вины тут нету, однако что-то внутри меня твердило: «Там же была воскресная школа, ты мог ходить в нее, и тебе объяснили бы, что тех, кто ведёт себя так, как ты повёл с этим негром, ожидает гиена огненная».
It made me shiver. And I about made up my mind to pray, and see if I couldn't try to quit being the kind of a boy I was and be better. So I kneeled down. But the words wouldn't come. Why wouldn't they? It warn't no use to try and hide it from Him. Nor from me , neither. I knowed very well why they wouldn't come. It was because my heart warn't right; it was because I warn't square; it was because I was playing double. I was letting on to give up sin, but away inside of me I was holding on to the biggest one of all. I was trying to make my mouth say I would do the right thing and the clean thing, and go and write to that nigger's owner and tell where he was; but deep down in me I knowed it was a lie, and He knowed it. You can't pray a lie — I found that out. Тут уж меня просто затрясло. И я решил помолиться, – вдруг мне удастся исправиться, стать не таким мальчиком, каким я был, а малость получше. Встал я на колени. А слова молитвы ко мне и не идут. Почему не идут? Да потому что от Него же не спрячешься, и пробовать нечего. И от себя тоже. Прекраснейшим образом понимал я, из-за чего они не идут. Из-за того, что я сердцем нечист, что нечестен, что двурушничаю. Я надумал избавиться от греховности, а в сердце своём совершал самый великий из всех грехов. Старался заставить мои губы сказать, что буду поступать правильно и честно, что возьму и напишу хозяйке этого негра о том, где он есть, но ведь в глубине-то души знал, что вру, и Он тоже знал. Молиться надо без вранья – вот что я тогда понял.
So I was full of trouble, full as I could be; and didn't know what to do. At last I had an idea; and I says, I'll go and write the letter — and then see if I can pray. Why, it was astonishing, the way I felt as light as a feather right straight off, and my troubles all gone. So I got a piece of paper and a pencil, all glad and excited, and set down and wrote: В общем – беда, хуже некуда, а как из нее выбраться, непонятно. И наконец, пришла мне в голову такая мысль: напишу я все-таки это письмо, вдруг потом и помолиться смогу. И знаете, просто поразительно, – душа моя сразу стала лёгкой, как пёрышко, словно никакой беды и не было вовсе. Ну, взял я бумагу с карандашом, довольный такой, взволнованный, и написал:
Miss Watson, your runaway nigger Jim is down here two mile below Pikesville, and Mr. Phelps has got him and he will give him up for the reward if you send. Мисс Ватсон, ваш беглый негр Джим здесь, на две мили ниже Пайксвилля, у мистера Фелпса, который отдаст его за награду, если вы пришлёте.
Huck Finn. Гек Финн
I felt good and all washed clean of sin for the first time I had ever felt so in my life, and I knowed I could pray now. But I didn't do it straight off, but laid the paper down and set there thinking — thinking how good it was all this happened so, and how near I come to being lost and going to hell. And went on thinking. And got to thinking over our trip down the river; and I see Jim before me all the time: in the day and in the night-time, sometimes moonlight, sometimes storms, and we a-floating along, talking and singing and laughing. But somehow I couldn't seem to strike no places to harden me against him, but only the other kind. I'd see him standing my watch on top of his'n, 'stead of calling me, so I could go on sleeping; and see him how glad he was when I come back out of the fog; and when I come to him again in the swamp, up there where the feud was; and such-like times; and would always call me honey, and pet me and do everything he could think of for me, and how good he always was; and at last I struck the time I saved him by telling the men we had small-pox aboard, and he was so grateful, and said I was the best friend old Jim ever had in the world, and the only one he's got now; and then I happened to look around and see that paper. Впервые в жизни меня охватило замечательное чувство очищения от всех грехов и я понял, что теперь-то уж смогу и помолиться. Но сразу делать это не стал, а отложил бумажку и принялся думать – о том, до чего ж оно хорошо, что все так сложилось, о том, как близко я подошёл к погибели и аду. Думал я, думал и вдруг обнаружил, что думаю уже о нашем путешествии по реке и все время вижу перед собой Джима: днём, ночью, иногда под луной, иногда в грозу, вижу, как мы с ним плывём, и разговариваем, и поем, и смеёмся. И непонятно почему, не вижу ничего, что помогло бы мне ожесточиться против него, зато противного этому – сколько влезет. Я увидел, как он отстаивает после своей и мою вахту, чтобы я выспался; как радуется мне, когда я выбираюсь из тумана, и когда прихожу к нему на болото – в тех местах, где шла кровная вражда, – ну и так далее; а потом вспомнил, как он всегда называл меня голубчиком и по голове гладил, как старался сделать для меня все, что только мог придумать, каким он всегда был хорошим; и наконец, вспомнил, как я спас его, наврав насчёт оспы на нашем плоту, и как он меня благодарил, как сказал, что я – лучший друг, какой был когда-либо на свете у старого Джима, а теперь и единственный; и именно тут на глаза мне попалась моя бумажка.
It was a close place. I took it up, and held it in my hand. I was a-trembling, because I'd got to decide, forever, betwixt two things, and I knowed it. I studied a minute, sort of holding my breath, and then says to myself: И понял я, что зашёл в тупик. Взял я ее с пола, подержал в руке. Меня била дрожь, потому как я должен был выбрать на веки вечные что-то одно из двух и понимал это. Посидел я так с минуту, почти и не дыша, а потом и говорю себе:
“All right, then, I'll go to hell”—and tore it up. –Ну и ладно, значит, пойду в ад, – и разорвал письмо.
It was awful thoughts and awful words, but they was said. And I let them stay said; and never thought no more about reforming. I shoved the whole thing out of my head, and said I would take up wickedness again, which was in my line, being brung up to it, and the other warn't. And for a starter I would go to work and steal Jim out of slavery again; and if I could think up anything worse, I would do that, too; because as long as I was in, and in for good, I might as well go the whole hog. Страшная это была мысль и слова страшные, но я их произнёс. И назад не взял, а о том, чтобы исправиться, даже и думать перестал навсегда. Просто выбросил это дело из головы, сказал себе, что снова встану на стезю порока, она мне в самую пору подходит, меня для нее и растили, а другая мне не годится. И для начала, украду-ка я Джима ещё раз, вызволю его из рабства, а если измыслю чего похуже, то и это сделаю, потому что, коли уж я погряз в грехе, и погряз навсегда, так имею полное право грешить напропалую.
Then I set to thinking over how to get at it, and turned over some considerable many ways in my mind; and at last fixed up a plan that suited me. So then I took the bearings of a woody island that was down the river a piece, and as soon as it was fairly dark I crept out with my raft and went for it, and hid it there, and then turned in. I slept the night through, and got up before it was light, and had my breakfast, and put on my store clothes, and tied up some others and one thing or another in a bundle, and took the canoe and cleared for shore. I landed below where I judged was Phelps's place, and hid my bundle in the woods, and then filled up the canoe with water, and loaded rocks into her and sunk her where I could find her again when I wanted her, about a quarter of a mile below a little steam sawmill that was on the bank. И начал я размышлять, с какого конца мне за дело взяться, и перебрал много разных способов и, наконец, составил план, который показался мне подходящим. Потом высмотрел немного ниже по реке лесистый остров, а когда стемнело, подвёл к нему плот, укрыл его и спать завалился. Проснулся я ещё затемно, позавтракал, облачился в покупную одежду, а другую и ещё кой-какие вещи увязал в узелок и поплыл в челноке к берегу. Пристал немного ниже места, в котором стоял по моим прикидкам дом Фелпса, спрятал узелок в лесу, наполнил челнок водой, навалил в него камней и затопил примерно четвертью мили ниже стоявшей на берегу, у устья речушки, маленькой лесопилки, решив, что когда он мне снова понадобится, я легко его здесь найду.
Then I struck up the road, and when I passed the mill I see a sign on it, “Phelps's Sawmill,” and when I come to the farm-houses, two or three hundred yards further along, I kept my eyes peeled, but didn't see nobody around, though it was good daylight now. But I didn't mind, because I didn't want to see nobody just yet — I only wanted to get the lay of the land. According to my plan, I was going to turn up there from the village, not from below. So I just took a look, and shoved along, straight for town. Well, the very first man I see when I got there was the duke. He was sticking up a bill for the Royal Nonesuch — three-night performance — like that other time. They had the cheek, them frauds! I was right on him before I could shirk. He looked astonished, and says: А после вышел на дорогу и, проходя мимо лесопилки, увидел на ней вывеску: «Лесопилка Фелпса». В двух-трёх сотнях ярдов за ней стояла и ферма. Смотрел я в оба, но так никого и не увидел, хоть день был уже в разгаре. Впрочем, меня это устраивало, я не хотел пока попадаться кому-нибудь на глаза, мне нужно было только с местностью ознакомиться. По моему плану, прийти сюда мне следовало из города, а не снизу. Так что я просто огляделся как следует и потопал в город. Ну и первым, кого там увидел, оказался герцог. Он клеил на забор афишу «Королевского совершенства» – всего три представления, как в прошлый раз. И хватало же им наглости, мошенникам этим! Я наскочил прямо на него, увильнуть не успел. Он, похоже, здорово удивился и говорит:
“Hel- lo ! Where'd you come from?” Then he says, kind of glad and eager, “Where's the raft?— ?—got her in a good place?” –Здорово! Ты откуда взялся? – а следом спрашивает, радостно и нетерпеливо: – А плот где? Ты хорошо его спрятал?
I says: Я отвечаю:
“Why, that's just what I was going to ask your grace.” –Я как раз об этом и хотел спросить у вашей милости.
Then he didn't look so joyful, and says: Радости в нем мигом поубавилось. Он говорит:
“What was your idea for asking me ?” he says. –С какой же стати у меня-то об этом спрашивать? – говорит.
“Well,” I says, “when I see the king in that doggery yesterday I says to myself, we can't get him home for hours, till he's soberer; so I went a-loafing around town to put in the time and wait. A man up and offered me ten cents to help him pull a skiff over the river and back to fetch a sheep, and so I went along; but when we was dragging him to the boat, and the man left me a-holt of the rope and went behind him to shove him along, he was too strong for me and jerked loose and run, and we after him. We didn't have no dog, and so we had to chase him all over the country till we tired him out. We never got him till dark; then we fetched him over, and I started down for the raft. When I got there and see it was gone, I says to myself, 'They've got into trouble and had to leave; and they've took my nigger, which is the only nigger I've got in the world, and now I'm in a strange country, and ain't got no property no more, nor nothing, and no way to make my living;' so I set down and cried. I slept in the woods all night. But what did become of the raft, then?— ?—and Jim — poor Jim!” –Ну, – отвечаю, – когда я вчера увидел короля в той забегаловке, то решил, что до плота нам его ещё несколько часов дотащить не удастся, не скоро он протрезвеет, и пошёл прогуляться по городу, чтобы время скоротать. И тут подходит ко мне какой-то мужчина и предлагает десять центов, чтобы я помог ему переплыть в ялике через реку и привезти оттуда барана, я, конечно, согласился; и когда мы стали барана в ялик грузить, мужчина дал мне конец веревки, к которой баран был привязан, а сам хотел его подсадить, да только баран оказался сильнее меня, вырвался и побежал, а мы за ним. Собаки у нас не было, и пришлось нам гоняться за ним по всему округу, пока он не притомился. До самой темноты гонялись, только тогда и словили, а как привезли в город, я пошёл к плоту. Пришёл, а его нет. Я и говорю себе: «Это, значит, у них тут чего-то стряслось и пришлось им удирать, и негра моего они с собой прихватили, а он был единственный негр, какой у меня есть на всем белом свете, и теперь я оказался в чужих местах, собственности у меня никакой, и чем мне на хлеб заработать, я не знаю» – и сел на землю, и заплакал. А ночь всю в лесу провёл. Но что же тогда с плотом-то сделалось? И с Джимом – с бедным Джимом?
“Blamed if I know — that is, what's become of the raft. That old fool had made a trade and got forty dollars, and when we found him in the doggery the loafers had matched half-dollars with him and got every cent but what he'd spent for whisky; and when I got him home late last night and found the raft gone, we said, 'That little rascal has stole our raft and shook us, and run off down the river.'” –Да откуда мне, к черту, знать – то есть, это я о плоте. Старый дурак продал тут кое-что за сорок долларов, но к тому времени, как мы с тобой отыскали его в забегаловке, тамошние бездельники уже успели втянуть его в игру, полдоллара ставка, и он спустил до цента все деньги, кроме тех, какие на виски успел потратить, а когда мы, уже к ночи, добрались до плота и увидели, что его нет, то сказали друг другу: «Маленький мерзавец увёл наш плот и удрал вниз по реке, а нас бросил».
“I wouldn't shake my nigger , would I?— ?—the only nigger I had in the world, and the only property.” –Я же не бросил бы моего негра, так? – единственного в мире, моё единственное достояние.
“We never thought of that. Fact is, I reckon we'd come to consider him our nigger; yes, we did consider him so — goodness knows we had trouble enough for him. So when we see the raft was gone and we flat broke, there warn't anything for it but to try the Royal Nonesuch another shake. And I've pegged along ever since, dry as a powder-horn. Where's that ten cents? Give it here.” –Об этом мы не подумали. Понимаешь, мы уже привыкли считать его нашим негром; ну да, вот именно, – и видит бог, хлопот нам с ним досталось выше головы. Так что, когда мы обнаружили, что плот исчез, и поняли, что вконец разорены, нам только и осталось, что тряхнуть стариной и ещё раз поставить «Королевское совершенство». Я с того времени пашу, не покладая рук, а в горле сухо, как в рожке с порохом. Где твои десять центов? Давай их сюда.
I had considerable money, so I give him ten cents, but begged him to spend it for something to eat, and give me some, because it was all the money I had, and I hadn't had nothing to eat since yesterday. He never said nothing. The next minute he whirls on me and says: Денег у меня хватало, так что я дал ему десять центов, но попросил при этом, чтобы он купил на них еду и мне немного дал, потому как это все мои деньги, а я со вчерашнего дня ничего не ел. Он не ответил. А секунду спустя вдруг повернулся ко мне и говорит:
“Do you reckon that nigger would blow on us? We'd skin him if he done that!” –Как по-твоему, не выдаст нас твой негр? Вот пусть только попробует, мы с него шкуру сдерём!
“How can he blow? Hain't he run off?” –Как же он вас выдаст? Он же сбежал.
“No! That old fool sold him, and never divided with me, and the money's gone.” –Да нет! Как раз его старый обормот и продал, а со мной выручкой не поделился, потому-то все деньги и пропали.
“Sold him?” I says, and begun to cry; “why, he was my nigger, and that was my money. Where is he?— ?—I want my nigger.” –Продал? – говорю я и начинаю плакать. – Так ведь он же был моим негром, значит и деньги эти были мои. Где он? Я хочу вернуть моего негра.
“Well, you can't get your nigger, that's all — so dry up your blubbering. Looky here — do you think you'd venture to blow on us? Blamed if I think I'd trust you. Why, if you was to blow on us — ” –Ну, вернуть его тебе вряд ли удастся, так что утри сопли и перестань нюнить. Слушай, а сам-то ты нас не сдашь? Что-то не верю я тебе. Но, знаешь, если ты надумал донести на нас...
He stopped, but I never see the duke look so ugly out of his eyes before. I went on a-whimpering, and says: Он умолк и взгляд у него стал очень неприятный, я такого у герцога до тех пор и не видел. Ну, я поскулил ещё немножко и говорю:
“I don't want to blow on nobody; and I ain't got no time to blow, nohow. I got to turn out and find my nigger.” –Не собираюсь я ни на кого доносить, да у меня на это и времени нету. Мне нужно моего негра найти.
He looked kinder bothered, and stood there with his bills fluttering on his arm, thinking, and wrinkling up his forehead. At last he says: Герцог вроде как подобрел, постоял немного, с плещущими на ветру афишами в руке, наморщив лоб, размышляя. И наконец, говорит:
“I'll tell you something. We got to be here three days. If you'll promise you won't blow, and won't let the nigger blow, I'll tell you where to find him.” –Я тебе кое-что расскажу. Нам придётся провести здесь три дня. Если пообещаешь не выдавать нас и негру твоему не позволить, я скажу тебе, где он.
So I promised, and he says: Я пообещал, а он говорит:
“A farmer by the name of Silas Ph — ” and then he stopped. You see, he started to tell me the truth; but when he stopped that way, and begun to study and think again, I reckoned he was changing his mind. And so he was. He wouldn't trust me; he wanted to make sure of having me out of the way the whole three days. So pretty soon he says: –Твой негр сейчас у фермера по имени Сайлас Фелп... – и умолк. Понимаете, он начал было правду мне говорить, да не договорил, ему какая-то другая мысль в голову пришла. И я понял, что он передумал. Так оно и было. Не доверял он мне и потому хотел убрать куда подальше на все три дня. Ну и скоро заговорил снова:
“The man that bought him is named Abram Foster — Abram G. Foster — and he lives forty mile back here in the country, on the road to Lafayette.” –Человека, который купил его, зовут Авраам Фостер – Авраам Дж. Фостер, – а живет он в сорока милях от реки, при дороге на Лафайет.
“All right,” I says, “I can walk it in three days. And I'll start this very afternoon.” –Ладно, – говорю, – дня за три я до него доберусь. Сегодня же вечером и выйду.
“No you wont, you'll start now ; and don't you lose any time about it, neither, nor do any gabbling by the way. Just keep a tight tongue in your head and move right along, and then you won't get into trouble with us , d'ye hear?” –Ну уж нет, ты сейчас выходи, зачем же время терять? Да смотри, не болтай ни с кем по дороге, держи язык за зубами, топай себе и топай, тогда и мы тебе ничего не сделаем, понял?
That was the order I wanted, and that was the one I played for. I wanted to be left free to work my plans. Такой приказ мне от него и требовался, на него я и набивался. Мне нужно было развязаться с герцогом и начать исполнять мой план.
“So clear out,” he says; “and you can tell Mr. Foster whatever you want to. Maybe you can get him to believe that Jim is your nigger — some idiots don't require documents — leastways I've heard there's such down South here. And when you tell him the handbill and the reward's bogus, maybe he'll believe you when you explain to him what the idea was for getting 'em out. Go 'long now, and tell him anything you want to; but mind you don't work your jaw any between here and there.” –Так что, катись отсюда, – говорит герцог, – а мистеру Фостеру говори, что захочешь, я не против. Может, тебе и удастся убедить его, что Джим и вправду твой негр – есть на свете идиоты, которые никаких бумаг не требуют, – по крайности, я слышал, что на Юге такие водятся. Расскажи ему, что объявление наше и обещание награды – сплошное вранье, объясни, для чего оно нам понадобилось, глядишь, он тебе и поверит. Ладно, убирайся, можешь наплести ему хоть с три короба, но помни – дорогой тебе лучше помалкивать.
So I left, and struck for the back country. I didn't look around, but I kinder felt like he was watching me. But I knowed I could tire him out at that. I went straight out in the country as much as a mile before I stopped; then I doubled back through the woods towards Phelps'. I reckoned I better start in on my plan straight off without fooling around, because I wanted to stop Jim's mouth till these fellows could get away. I didn't want no trouble with their kind. I'd seen all I wanted to of them, and wanted to get entirely shut of them. Ну, я повернулся спиной к реке и пошёл. Назад не оглядывался, хотя вроде как и чувствовал, что он за мной наблюдает. Но я же знал, ему это быстро наскучит. Ушёл я от реки примерно на милю, а там повернул назад и двинулся лесом в сторону Фелпса. Решил, что лучше начать исполнять мой план сразу, не теряя времени, потому как не хотел, чтобы Джим рассказал кому-нибудь об этой парочке до того, как она отсюда уберётся. От такой шатии только и жди беды. Нагляделся я на них, надолго хватит, и ещё раз встречаться с ними ну нисколечко не желал.